Перепечатка возможна только с разрешения автора и с указанием его имени.

[HoME. Vol.9:154-282] (Перевод Радомира).

От переводчика. В связи с тем, что текст c точки зрения лингвистики очень сложный, лингвистические примеры будут переводится близко по сути, но не вполне соответствуя английскому оригиналу. Оригинальные лингвистические примеры будут отделенны слешами сразу после русского аналога. За русские аналоги просьба строго не судить, переводчик НЕ лингвист, хотя и любитель.

Содержание:

Ночь 59
Ночь 60
Ночь 61
Ночь 62
Ночь 63
Ночь 64
Ночь 65
Ночь 66
Ночь 67
Ночь 68
Ночь 69
Ночь 70

Записки клуба «Мнение»

Часть II 1

~

Ночь 62.2 6 марта 1987 г., четверг. [Из записей, касающихся этой встречи, сохранился только один полуоборванный листок бумаги. Его содержание, вернее, существенную. его часть, смотрите в примечании выше,(ночь 61). Кажется, той ночью продолжалось обсуждение рамеровских видений и переживаний.]  вверх

 

~

Ночь 63. 13 марта 1987 г., четверг. [Из записей этой встречи сохранилась только последняя страница. Кажется, обсуждались в основном легендарные путешествия. См. ссылку к imrám, (ночь 69).]3

— ...[Спокойной] ночи, Фрэнкли!
Лаудэм, кажется, чувствовал некоторый стыд за свою вспыльчивость; и когда встреча окончательно сорвалась, он отправился к Вершине вместе с Рамером и мной. Мы завернули на площадь Радклифф.4
— Пердел как обычно, – сказал Лаудэм Рамеру. – Прости! Я почувствовал, как все напряглись: хотели драки, или кутежа, или чего-то еще. Но мне в самом деле было очень интересно, особенно что касается imrám.5 Мы, северяне,6 можем сдерживать свои чувства, до тех пор, пока любители презренного юга будут хотя бы оставаться благоразумно вежливыми. – Он запнулся. – У меня были какие-то весьма странные переживания – ну, возможно, мы об этом поговорим как-нибудь в другой раз. Уже поздно. Может быть, на каникулах?
— Меня не будет, – несколько холодно сказал Рамер, – до самой Пасхи.
— Ну ладно. Но обязательно приходи на встречи в будущем семестре! Ты наверняка еще можешь рассказать нам очень многое. Я постараюсь вести себя хорошо.

Стояла прохладная безоблачная ночь после ветреного дня. На западе мерцали звезды, но уже взошла луна. Около ворот Б.Н.К.7 Лаудэм обернулся. Камерный дом выглядел громадным и темным на фоне освещенного луной неба. Восточный ветерок нес длинные клочья белых облаков. На мгновение показалось, будто одно из них приобрело форму струйки дыма, идущей из фонарика на куполе.
Лаудэм посмотрел вверх и изменился в лице. Его высокая могучая фигура вдруг стала еще выше и шире, он стоял, пристально вглядываясь, нахмурив темные брови. Его лицо выглядело бледным и гневным, а его глаза сверкали.
— Будь он проклят! Да заберет его Тьма! – с ожесточением произнес он. – Да разверзнет земля... – Облако исчезло. Он прикрыл брови рукой. – Я хотел сказать, – сказал он. – Ох, я не помню. Наверное, что-то про Камерный дом. Неважно. Спокойной ночи, парни! – он постучался и вошел в дверь.

Мы шли вверх по узкой улочке.
— Очень необычно! – сказал я. – Каким же странным он иногда бывает! Удивительная смесь.
— Это так, – ответил Рамер. – Большая часть того, что мы видим – это черепаший панцирь: защитная скорлупа. Он не рассказывает многое из того, что его действительно заботит. — По каким-то причинам последние две или три встречи, кажется, встряхнули и взволновали его, – сказал я. – Я не могу понять, почему. — Я удивлен, – сказал Рамер. – Ладно, спокойной ночи, Ник. Встретимся в будущем семестре. Я опять надеюсь начать регулярно посещать встречи. – Мы распрощались в конце улочки.

ФФ. РД. ААЛ. МДР. ВТД. ДДР. НГ.  вверх

 

~

Ночь 64. 27 марта 1987 г., четверг.8

На каникулах мы встречались только один раз. Комната Гвилфорда. Не было ни Рамера, ни Лаудэма (был спокойный вечер). Гвилфорд читал доклад о древнем Ютланде; но обсуждение было вялым. [Текста доклада в протоколах не найдено.]

ФФ. ВТД. ДМ. РС. ДД. РД. НГ.  вверх

 

~

Ночь 65. 8 мая 1987 г., четверг.9

Это была первая встреча в Троицком семестре. Мы встретились в Квинсе, на квартире у Фрэнкли. Джереми и Гвилдфорд прибыли раньше всех (вовремя); остальные подходили один за другим (с опозданием). Ничего определенного на этот вечер не планировалось, хотя мы надеялись на какие-нибудь новые рассказы Рамера; но он, кажется, не стремился говорить что-то еще. Беседа перескакивала с одного на другое в течение часа, но была ничем не примечательна.
Неугомонный Лаудэм ни разу не присел; время от времени он запевал песню (одну и ту же с половины десятого, фактически). Она начиналась словами:

Соленою Мыслью владею я сам,
Она мне поможет заснуть.

Песня редко продолжалась дальше, и никогда – далее, чем:

Подай мне мой кубок, волшебный бальзам,
Чтобы ночью мне глубже нырнуть.
Вниз! Вниз! Вниз!
К плывущим, как рыбины, снам.

Ее никто не мог переносить без раздражения, а Рамер – менее всех. Но Лаудэм в конце концов умолкал, переходя к унылому молчанию – на некоторое время.

Около десяти часов беседа перескочила на неологизмы; и Лаудэм принялся их защищать, в основном из-за того, что Фрэнкли придерживался противоположного мнения. (Нет. Исключительно из-за стремления к истине и справедливости. ААЛ)
Лаудэм обратился к Фрэнкли:
— Ты говоришь, что протестуешь против использования фразы "неровно дышать"/panting/ вместо "вожделеть"/desire/ или "желать"/wish/?
— Да, протестую. Особенно протестую против "я неровно дышу к чему-то"/having a great pant for/ или, того хуже, "я имею неровное дыхание к чему -либо"/having great pants for/.
— Ну, я не думаю, что у тебя есть какие-то серьезные основания для твоего протеста: серьезнее, чем новизна или непривычность. Против новых слов всегда протестуют, как против новых направлений в искусстве.
— Чушь! Вдвойне чушь, Арри! – заявил Рамер.10 – Фрэнкли недоволен именно тем, что против новых слов не протестуют. И в любом случае, я лично протестую против многих старых слов, но я вынужден их использовать, потому что люди не примут тех слов, которыми я попытаюсь заменить эти, общеупотребительные. Мне не нравятся многие старые произведения искусства. Мне нравятся многие новые вещи, но не все. Существует такое понятие, как достоинства, вне зависимости от древности или привычности. Я сразу же привык к слову "нагоняй" /doink/: в некотором роде очень хорошее звукоподражание.
— Да, "нагоняй"/doink/ появилось очень недавно, – согласился Лаудэм. – Но, разумеется, это не что-то абсолютно новое. Я считаю, что впервые оно было зарегистрировано в приложении 3 к Н.А.С.,11 в пятидесятые годы, в форме "погоняй"/dŏing/: кажется, это началось в военно-воздушных силах во время Шестилетней войны.12
— И, отметь себе, это звукоподражание, – сказал Фрэнкли. – Легко оценить достоинства этой разновидности слов, если ты сможешь назвать такие слова настоящими. В любом случае, если принять, что использование звукоподражаний не совсем тождественно неправильному употреблению общепринятых слов, получается как бы кража у Питера ради спасения Поля от нищеты: лексикографический социализм, который непременно закончится превращением цельного словарного запаса в плоскую тусклую Бессмыслицу, если не найдется реакционеров.
— И никто не вернет бедному Питеру то, к чему он неровно дышит? – рассмеялся Лаудэм. – Ты увидишь, у него еще есть в буфете много всего. Ему придется только лишь привыкнуть к утомительным современным "захотению"/whaffing/ и "свистению"/whooshing/. Почему бы и нет? Протестуешь ли ты против Языка, корней и ветвей, Пип? Ты меня удивляешь, ты, поэт и всякое такое.
— Разумеется, я не протестую против Языка! Но я протестую против его разрушения!
— Но разве ты его разрушаешь? Разве в случае с парой "неровное дыхание:захотение"/panting:whaffing/ ты оказываешься в более затруднительном положении, чем в случае с парой "желание:неровное дыхание"/longing:panting/? Это не только средство изменения языка – так он создавался. По существу, это средство заключается в анализе взаимосвязей "звук:восприятие", "символ:значение". Оно применимо не только в том случае, если слово, которое ты можешь оценить, является чем-то новым (хотя бы для тебя). В минуту вдохновения ты можешь обнаружить его, увлечься им, говоря привычными терминами. Я допускаю, что звукоподражание – относительно простой случай. Но "неровно дышать к чему-то"/to pant for/ похоже на "желать что-то"/to long for/, так как они содержат один и тот же элемент: новую фонетическую форму для некоторого значения. Только здесь вступает что-то второе: интерес, склонность, волнение, что хочешь – в связи с старым или новым восприятием. В любом случае на какое-то время пролит свет и на то, и на другое. Без одного процесса было бы невозможным существование языка, а без другого – его понимание. Им должно продолжаться! И они продолжаются.
— Нет, мне не нравится этот пример, – сказал Фрэнкли. – И я не выношу, когда филологи говорят о Языке (с большой буквы Я) с особенно отвратительным пафосом, обычно зарезервированным за разговором о Жизни с большой буквы. Так, нам было заявлено: "дóлжно продолжаться" – если мы жалуемся на всякие унизительные проявления, например, на подвыпившего Арри. Он так говорит о Языке, как будто это не просто Джунгли, но Священные Джунгли, отвратительная роща, посвященная Vita Fera (лат.),13 где ни к чему нельзя притронуться нечестивой рукой. Язвы, грибки, паразиты: оставьте их в покое!
Языки – не джунгли. Это сады, в которых звуки, избранные из первобытной дикости Бессмысленного Шума, превращаются в слова, растут, направляются, и наделяются ароматами смысла. Ты так говоришь, как будто я не могу выдернуть зловонный сорняк!
Так я не говорю! – ответил Лаудэм. – Но, во-первых, ты должен помнить, что это не твой сад – если тебе нужно использовать эту шаткую аллегорию: он также принадлежит множеству других людей, и для них твой зловонный сорняк может быть предметом наслаждения. Что более важно: твоя аллегория некорректна. То, против чего ты протестуешь, – не сорняк, но почва, и к тому же олицетворение роста и распространения. Все другие слова в твоем рафинированном саду возникли (и обрели свой аромат) таким же образом. Ты похож на человека, испытывающего нежные чувства к цветам и фруктам, но считающего плодородную землю грязной, а навоз отвратительным; а рост и увядание поистине очень, очень печальными. Тебе нужен стерильный сад, в котором растут бессмертники, нет, бумажные цветы. Фактически, если говорить без иносказаний, ты не намерен знать историю своего собственного языка, и ненавидишь, если тебе напоминают о ее существовании.14
— Так уничтожь же меня священными молниями! – воскликнул Фрэнкли. – Я умру, произнеся: «Я не предпочту "неровные дыхания" "желаниям"/ I don't like pants for longings/.»
— Что за чепуха! – рассмеялся Лаудэм. – Разумеется, и ты прав, Пип. Мы оба правы: и Громовержец, и Мятежник. Ибо Единый Оратор, только Он, выносит окончательный приговор судьбам слов, благословляя их или осуждая. Это всего лишь соглашение между отдельными судьями, которое, как кажется, создает законы. Если твою неприязнь разделяет достаточное количество других людей, тогда "неровные дыхания"/pants/ окажутся... сорняком, и будут сожжены в мусорной печи.
Хотя, конечно, многие люди – иногда я чувствую, что все больше и больше, с течением Времени и устареванием языков, – уже не оценивают, они только поддакивают. Их врожденный язык, как сказал бы Рамер, почти умер, когда они родились.
Этого не произошло с тобой, Филлип, дружище. Ты несведущ, но у тебя есть мужество. Я полагаю, что "неровное дыхание"/pants/ всего лишь не укладывается в твой естественный стиль. Так всегда происходило с цельными личностями: какие-то слова они ненавидели, какие-то – любили.
— Ты говоришь так, будто видел или слышал Язык с самого его начала, Арри, – сказал Рамер, глядя на Лаудэма с некоторым удивлением. Прошло немало времени с тех пор, когда Лаудэм настолько давал волю своим чувствам.
— Нет! Не с самого начала, – сказал Лаудэм, и на его лице появилось страннное выражение. – Лишь с тех пор, как... ох, ладно! – Он оборвал фразу и подошел к окну. Небо было темным, но чистым, словно стекло, и на нем сияли многочисленные звезды.

Разговор снова ушел в сторону. Начав с происхождения Языка, мы перешли к беседе про легенды о происхождении народов и про культурные мифы. Гвилдфорд и Маркисон начали выискивать доказательства существования Пшеничных богов и пришествия божественных королей и героев из-за моря, несмотря на различные легкомысленные междометия, изрекаемые Лаудэмом, который, кажется, не был расположен к такому повороту беседы.
— Персонифицированный Сноп,* – сказал Гвилд [форд. Здесь, к сожалению, нет одного листа.]

* [Смотри Ночь 66 (Король Скев).]

[Джереми] — ...как ты сказал. Но я не думаю, что кто-то может быть настолько уверен. Иногда у меня бывает странное ощущение, что, если кто-нибудь мог бы вернуться назад, он не нашел бы, где миф растворяется в истории, но, скорее, наоборот: реальная история становится более мифической: стройнее, проще, ощутимо выразительнее, даже в сравнении с соседними периодами. Более поэтичной, менее прозаичной, если угодно.
В любом случае, эти древние повествования, легенды, мифы о далеком прошлом, о происхождении королей, законов и основных ремесел, не составлены из одних и тех же компонентов. Они не придуманы от начала до конца. И даже те, что придуманы, отличаются от простой фантазии; они имеют дополнительные корни.
— Корни в чем? – спросил Фрэнкли.
— Думаю, я должен сказать: в Бытии, – ответил Джереми. – и в Бытии людей; и растворяются в потоках Истории и набросках Географии – ну, я имею в виду, в узоре нашего мира как он есть, и видны издалека в его событиях. Можно провести аналогию с тем, что издалека Земля выглядит как вращающийся глобус, освещенный солнцем, и это имеет отдаленное отношение к тому огромному воздействию, которое оказывается этим обстоятельством на нас и на наши дела, хоть это воздействие и не сразу различимо на земле, где практичные люди совершенно правы, считая, что земная поверхность плоская и неподвижная – на практике.
Разумеется, образы, имеющиеся в легендах, могут быть частично символичными, они могут быть расставлены соответственно узорам, которые сокращают, расширяют, укорачивают, комбинируют и не являются совершенно реалистичными или фотографическими, при том, что они могут поведать вам какую-то правду о прошлом.
Не забудьте, в легендах имеются также и реально существовавшие элементы, называемые событиями, катастофы, в которых обретали форму земли и моря, в которых гибли люди и их деяния: крупицы, в которые предания кристаллизуются как снежинки. В центре цикла – человек, которого звали Артур.
— Может быть, – сказал Фрэнкли. – Но это не делает такие вещи, как артуровские романы, столь же реальными, насколько реально настоящее прошлое.
— Я не говорил: "столь же реальными", – сказал Джереми. – Существуют вторичные измерения или уровни.
— И что ты знаешь о "событиях настоящего прошлого", Филлип? – спросил Рамер. – Разве ты видел хотя бы одно такое событие уже после того, как однажды оно стало прошлым? Теперь все это будут повести и рассказы, правда ведь, если ты попытаешься вернуть их в настоящее? Даже твое представление о том, что ты делал вчера – если ты попытаешь разделить его с кем-либо еще. Разумеется, если ты не вернешься в прошлое, или хотя бы не заглянешь в него.
— Ну, я думаю, существует некоторое различие между тем, что действительно происходит на наших встречах, и записями Николаса, – сказал Фрэнкли. – Я не думаю, что его отчеты перечеркивают настоящую историю, правдиво они описывают события или нет. И ты разве заявляешь, что способен иногда видеть прошлое, словно настоящее? Смог бы ты проникнуть внутрь записок Гвилдфорда?
— Хм..., – пробормотал Рамер, раздумывая. – И да, и нет, – сказал он. – Николас мог бы, особенно в события, которые он записывал или переписывал достаточно основательно, и приложил к этому некоторые умственные усилия. Мы могли бы, если бы проделали то же самое. Люди будущего, если они только ознакомятся с записями и изучат их, и позволят своему воображению поработать над ними так, чтобы клуб «Мнение» стал чем-то вроде вторичного мира, помещенного в прошлое, – они смогли бы.
— Да, Фрэнкли, – сказал Джереми, – ты принялся искать различие между ложью, или невольным домыслом, или простым словесным приемом составления фраз путем преобразования глаголов к прошедшему времени, между всем этим и конструированием. Особенно важен тот признак, что оно приобрело собственную вторичную жизнь и переходит из разума в разум.
— Несомненно! – сказал Рамер. – Я не думаю, что ты представляешь, я не думаю, что кто-либо из нас представляет, какую силу, какую сверхъестественную силу имеют великие мифы и легенды. От глубины эмоций и ощущений, которая их рождает, от их умножения во многих умах, – и каждый ум, заметьте, это устройство непостижимой и неизмеримой мощи. Они похожи на взрывоопасное вещество: оно может медленно поддаваться спокойному теплу живых умов, но если оно неожиданно сдетонирует, то может с грохотом взорваться: да! может вызвать нарушение естественного хода вещей в реальном первичном мире.
— Что именно ты имеешь в виду? – спросил Долбеар, подняв бороду со своей груди и открыв глаза, блестнувшие мимолетным интересом.
— Я не думал о какой-то определенной легенде, – сказал Рамер. – Но, э-э, например, думаю об эмоциональной силе, порождаемой по всей западной оконечности Европы людьми, которые наконец приходили к краю земли, и смотрели в Бескрайнее море, неосвоенное, непроходимое, неизмеримо глубокое! И что за удивительные события, бывало, вырастали на этой основе! Скажем, приход, предположительно из-за пределов Моря, на крыльях бури, необыкновенных людей, владевших многими знаниями, управлявших удивительными кораблями. И если они приносили легенды о катастрофе, случившейся очень далеко: битвы, горящие города, гибель земель в смятении мира – это заставляет меня с дрожью думать о тех вещах в те времена, даже сейчас.
— Да, это волнует и меня, – сказал Фрэнкли. – Но все это масштабно и расплывчато. Пока что я застрял несколько ближе к дому, на случайном упоминании о Короле Артуре. Вот вам пример легендарной, но полностью воображаемой земли.
— Но ты ведь признáешь, правда, – сказал Рамер, – что Британия Артура, как теперь представляют, даже в упрощенном варианте "когда-рыцари-были-отважны", обладает своего рода силой и жизнью?
— Своего рода литературной привлекательностью, – ответил Фрэнкли. – Но мог бы ты вернуться мыслью в артуровский Камелот, даже если применишь свой метод? В котором, к слову, я до сих пор не уверен: я имею в виду, что ты рассказал нам вещи, которые мне кажутся всего лишь исключительно продуманной и исключительно хорошо запомнившейся разновидностью, как я говорю, "мечтания": "картинко-и-рассказо-прядение" во время сна.
— И все равно: если легенда (достоверная на своем уровне) собралась вокруг истории (с ее собственной достоверностью), к чему из двух ты бы возвратился в своих мыслях? Что из двух ты увидел бы, если бы посмотрел в прошлое? – спросил Гвилдфорд.
— Зависит, как мне кажется, от того, что ты из себя представляешь, и что именно ты ожидаешь найти, – ответил Рамер. – Если бы ты искал повествование, имеющее наибольшую силу и значимость для людских умов, то, возможно, именно такую версию повествования ты бы и нашел.
В любом случае, думаю, ты мог бы... думаю, я мог бы вернуться мыслью в Камелот, если мне повезет с умонастроением, и представятся возможности совершить такое путешествие. Эти возможности, как я вам говорил, менее чем слегка зависят от осознанного желания. Такое переживание не будет совпадать с изучением того, что ты мог бы назвать Британией V века. И не будет похоже на сочинение драмы в моих собственных грезах. Оно будет более подобно первому, но деятельнее. Оно будет гораздо менее свободно, чем второе. Возможно, это переживание будет сложнее, чем любое из перечисленных. Я предполагаю, оно могло бы быть из тех вещей, которые лучше всего делаются одним человеком или двумя совместно.
— Я не понимаю, как это может помочь, – сказал Фрэнкли.
— Поскольку у разных людей разные взгляды на такие вещи, или различный индивидуальный вклад в их создание – ты это имеешь в виду? – спросил Гвилдфорф. – Но будет ли "взгляд в прошлое" обладать истинностью исторического исследования?
– Нет, не будет, – сказал Джереми. – Ты путаешь историю в значении "повесть, составленная на основе дошедших до нас рационалистичных свидетельств (которые не обязательно более близки к реальности, чем легенды)", с "истинной повестью", с действительным Прошлым. Если ты в самом деле посмотрел бы на Прошлое как оно было, то ты смог бы увидеть все, если у тебя хватило бы зрения или времени для наблюдений. И труднее всего было бы увидеть, как это всегда бывает "в настоящем", структуру, смысл, если угодно, мораль всего этого. По крайней мере, это было бы так, чем ближе ты приближался бы к нашему времени. Как я уже говорил, возвращаясь к началу беседы, я не слишком-то во всем этом уверен. Но в таких вещах, как огромный цикл повествований, положение дел может быть другим: многое может быть отчетливо реальным и в то же время... эээ... необыкновенным; но там могут быть, должны быть незаконченные эпизоды, неувязки, лакуны. Возможно, ты должен увязать их воедино. Тебе может понадобиться помощь.
— Несомненно, может! – воскликнул Фрэнкли. – Выезжая на коне из Камелота (если ты определишь хотя бы, где он есть) в направлении большинства других мест на легендарной карте, ты нашел бы, что дорога изрядно расплывчата. Ты блуждал бы в тумане большую часть времени! А также встречал бы во дворе неких изрядно фрагментированых персонажей.
— Ну разумеется! Точно таких же, каких ты бы встретил в теперешнем дворе, – сказал Маркисон, – и в любом дворике в Оксфорде. Почему это тебя так беспокоит? Фрагментированные персонажи гораздо более жизненны, чем полностью изученные. В реальной жизни очень немногих людей ты знаешь так же хорошо, как хороший автор знает своих героев и злодеев.
— Едущих в Камелот, едущих из Камелота, – пробормотал Лаудэм. – Их тоже покрывает мрачная тень. Я хочу знать, я хочу знать. Но для меня это всего лишь повесть. Так не со всеми легендами. Не со всеми, к несчастью. Некоторые, кажется, имеют свою собственную жизнь, и они не останутся неизменными. Я должен бояться быть выброшенным в эти земли. Это, наверное, хуже, чем видеть несчастного Нормана Кипа.
— Господи, о чем он сейчас говорит? – сказал Гвилдфорд.
— Думаю, пробка готова выстрелить из бутылки, – проворчал Долбеар, не открывая глаз.
— А, Норман Кип – так называют нашего парикмахера,15 – сказал Фрэнкли. – Во всяком случае, так называем его мы с Арри; не знаю, как его зовут по-настоящему. Вполне приятный и умеренно сообразительный человечек: но все, что в какой-то мере находится в прошлом, для него представляет собой обширный, темный, неплодный, но совершенно застывший и неизменный мир, который он называет Темными Веками. В этом мире лишь четыре характерные детали: Норманнские Крепости (под которыми он подразумевает баронские замки, и, возможно, дома любых людей, которые заметно богаче его самого); Тэмы Джеймсы (думаю, имея в виду, ориентировочно, первого и второго королей с этим именем); Сквайры (любопытная разновидность блюстителей порядка); и Люди. Тэмы Джеймсы запирали Людей в Крепостях (с помощью Сквайров), там пытали и грабили их, хотя те, кажется, не владели ничем, что можно было бы отобрать. Больше ничего в этом мире не случалось. Пожалуй, это мрачная легенда. Но она гораздо прочнее засела во многих головах, чем Камланская битва!16
— Знаю, знаю, – сказал Лаудэм, громко и со злостью. – Стыдно! Норман Кип – очень достойный парень, и охотнее знал бы правду, чем ложь. Но таким схемам Зигур17[Zigūr] уделяет особое внимание. Будь он проклят!
Разговор прекратился, и воцарилось молчание. Рамер и Гвилдфорд переглянулись. Долбеар спокойно открыл глаза, но не шевельнулся.
— Зигур? – произнес Джереми, посмотрев на Лаудэма. – Зигур? Кто это?
— Никаких идей, никаких идей! – воскликнул Лаудэм. – Это такая новая игра, Джерри? Ауламу,18 кто это? – Он сделал несколько больших шагов к окну и резко распахнул его.
Неожиданно Лаудэм изменившимся голосом, чистым и грозным, произнес слова на неведомом наречии; и затем, яростно обернувшись к нам, он громко закричал:
Смотрите: Орлы Владык Запада! Они появляются над Нумэнором! /Nūmenōr/19
Все мы дрогнули. Некоторые из нас подошли к окну и стояли позади Лаудэма, выглядывая в окно. Огромная туча, медленно наползая с Запада, поглощала звезды. Приблизившись, она распахнула два широких черных крыла, простершихся на север и на юг.

Неожиданно Лаудэм отшатнулся, захлопнул окно и задернул занавески. Он плюхнулся в кресло и закрыл глаза.

Мы вернулись на свои места и молча сидели там некоторое время, чувствуя себя неуютно. Наконец заговорил Рамер.
Нумэнор? Нумэнор? – тихо сказал он. – Откуда ты взял это имя, Арундель Лаудэм?
— Ох, я не знаю, – ответил Лаудэм, открыв глаза и посмотрев вокруг слегка онемевшим взглядом. – Оно приходит ко мне, снова и снова. Знаешь, поистине на острие мысли. Ускользает из рук. Словно прихожу в себя после наркоза. Но этой весной оно случается гораздо чаще, чем когда-либо. Извините меня. Это я вел себя странно? Или не совсем я, старый, тихий и дружелюбный? Дайте мне попить!
— Я спросил, – сказал Рамер, – потому что Nûmenôr – это мое название для Атлантиды.20
— Теперь это действительно странно!.. – начал Джереми.
— А! – сказал Лаудэм. – Я интересовался, возможно ли это. Той ночью, в прошлом семестре, я спрашивал тебя, что означает это твое название; но ты не ответил.
— Хорошо, у нас есть новый вывод! – сказал Долбеар, который теперь совершенно проснулся. – Если Арри Лаудэм собирается нырнуть туда, где плавают сны, и поймать ту же рыбу, что и Рамер, мы должны будем заглянуть в этот пруд.
— Будем должны, – сказал Джереми, – потому что это не только Рамер и Арри. Я тоже бываю там. Я понял, что раньше слышал это название, как только Арри произнес его.21 Но я не могу, хоть убей, вспомнить, где или когда я его слышал. Теперь оно будет беспокоить меня, как гвоздь в сапоге, пока я его не извлеку.
— Очень необычно, – произнес Долбеар.
— Что ты намерен делать? – сказал Рамер.
— Принять твой совет, – ответил Джереми. – Получить твою помощь, если ты окажешь ее.
— Начни заниматься тренировкой памяти по системе Руфуса-Рамера, и посмотри, что мы сможем выудить, – сказал Лаудэм. – Я чувствую, как будто что-то желает выйти, и я был бы рад это выведать – или забыть об этом.
— Я несколько запутался во всем этом, – сказал Маркисон. – Очевидно, я что-то пропустил. Филлип рассказал мне кое-что об открытиях Рамера в прошлом семестре, но я все еще в некоторой растерянности. Не мог бы ты, Лаудэм, что-нибудь нам рассказать, чтобы хотя бы немного прояснить ситуацию?
— Нет, в самом деле нет, я чувствую себя очень уставшим, – сказал Лаудэм. – Ты лучше прочитай записи, если Ник их уже сделал.22 Я надеюсь, что сделал. Он хороший профессионал и весьма скрупулезен, хотя его текст несколько сложен для моего понимания. И приходи на следующую встречу. Думаю, лучше провести ее через две недели. Вы можете воспользоваться моей комнатой, если полагаете, что уместитесь в ней. Тогда посмотрим, что нам удастся провернуть. Больше мне нечего сказать.

Тогда разговор неловко возвратился к обычным вещам, и больше не происходило ничего, достойного упоминания в записях.

Когда мы уходили, Лаудэм спросил у Рамера:
— Как ты думаешь, не зайти ли мне в ближайшее время поговорить с тобой и с Руфусом?
— Да, – ответил Рамер. – Чем скорее, тем лучше. Ты тоже приходи, Джереми.

МГР. ФФ. РД. ДМ. ДД. РС. ААЛ. ВТД. НГ.  вверх

 

~

Ночь 66. 22 мая 1987 г., четверг

Вечер был насыщенным. Очень маленькая комната Лаудэма была набита под завязку. Лаудэмовский намек на "способность что-то видеть" был в достаточной мере ошеломительным, чтобы привлечь внимание всех членов нашего клуба, находившихся в Оксфорде. (А еще они предполагали, что я упомянул далеко не обо всем, что имел в запасе. ААЛ)
Казалось, Лаудэм снова был в великолепном, слегка неспокойном расположении духа; он пел и не желал делать что-либо еще. В конце концов его утихомирили и усадили в кресло.
— Итак, – сказал Маркисон, – я прочитал записи. Не могу сказать, что уже составил определенное мнение о них, но мне было бы очень интересно услышать, Арри, как тебя угораздило влипнуть в такую историю? Это, кажется, не в твоем стиле.
— Я филолог, – сказал Лаудэм, – что означает: "человек, которого не понимают". Но, думается мне, ты упомянул ту самую причину, из-за которой я "влип". Это имя "Арри". Некоторым из вас доставляет удовольствие так меня именовать; но это не дань моему грубому ребячеству, как, кажется, считают те из вас, кто знает меньше других; это не сокращение от имен вроде Генри или Гарольд – это краткая форма имени Арундель. Полное имя вашего скромного шута звучит как Алвин Арундель Лаудэм /Alwin Arundel Lowdham/. К вашим услугам.
— Ну и что с того? – откликнулось несколько голосов.
— Еще не знаю, – сказал Лаудэм, – но моего отца звали Эдвин.23
— Это, конечно, проясняет ситуацию! – заявил Фрэнкли.
— Думаю, не особенно, – сказал Лаудэм. – Не проясняет, а запутывает. Мой отец был странным человеком, насколько я помню. Большой, высокий, крепкий, хмурый. Не смотрите так на меня! Я – всего лишь уменьшенная копия. Он был состоятелен, и сочетал в себе страстное увлечение морем с изучением лингвистики и археологии. Должно быть, он изучал Англо-Саксонский язык и другие Северо-западные наречия; потому что я унаследовал его библиотеку и некоторые его склонности.
Мы жили в Пемброкшире, недалеко от Пениана:24 более или менее, так как большую часть года мы отсутствовали; и всегда мой отец уезжал под влиянием момента: он проводил изрядную чать своего времени, плавая под парусом возле Норвегии, Шотландии, Ирландии, Исландии, иногда южнее, к Азорским островам и далее. Я знал его не слишком хорошо, хотя любил настолько сильно, насколько может любить маленький мальчик, и часто мечтал о том времени, когда я смогу отправиться в плавание вместе с ним. Но он пропал, когда мне было всего девять лет.
— Пропал? – сказал Фрэнкли. – Мне казалось, ты говорил, что он потерпел крушение в море.
— Он пропал, – сказал Лаудэм. – Странная история. Никакого шторма. Его корабль просто исчез в Атлантическом океане. Это случилось в 1947 году, в следующем месяце исполнится сорок лет. Никаких сигналов (во всяком случае, он не пользовался радиосвязью). Никаких следов. Никаких вестей. Его яхта называлась Эарендель/The Éarendel/.25 Странные дела.
— В то время выходить в море было очень опасно, так? – спросил Стэйнер. – Повсюду были мины?
— В любом случае, никаких обломков не нашли, – ответил Лаудэм. – Таков был конец Эаренделя: необычное имя и необычный конец. Но у моего отца было пристрастие к необычным именам. Меня зовут Алвин Арундель, имя достаточно труднопроизносимое, выбранное безо всякого благоразумия и снисхождения к мнению моей матушки, я полагаю. Имя, которое он выбрал, означает "Эльфвине Эарендель"/"Ælfwine Éarendel"/.
Я запомнил один из немногих разговоров с ним, случившийся незадолго до его последнего плавания. Я умолял его взять меня с собой, но он, разумеется, ответил: «НЕТ». «Когда же я смогу пойти с тобой?» – спросил я.
«Не сейчас, Эльфвине», – сказал он. – «Не сейчас. Возможно, когда-нибудь. Или ты, быть может, должен будешь прийти мне на смену».
Именно тогда он раскрыл мне смысл моего имени. «Я осовременил их», – сказал он, – «чтобы избежать неприятностей. Но моя яхта названа правильным именем. Это имя принадлежит не Сассексу,26 но берегам, что лежат гораздо дальше. Да, теперь – очень далеко. В наше время человек гораздо более свободен в выборе имени для яхты, чем для собственного сына. И мало существует людей, которым есть кому дать имя».
На следующий день он отправился в путь. Он неистово желал снова выйти в море, так как всю Шестилетнюю войну27 оставался на берегу, начиная с самого лета 1939 года, кроме, возможно, Дюнкеркской операции в 1940 году. Слишком старым – когда вспыхнула война, ему было пятьдесят лет, а мне всего год; ибо женился он поздно – слишком старым, и я полагаю, слишком свободолюбивым и непокорным он был, чтобы перебиваться случайными заработками, и неистово деятельным. Кажется, он взял с собой только троих матросов,28 но, разумеется, я не знаю ни того, где он их нашел, ни даже того, как они сумели отплыть, в эти дни суровой власти. Полагаю, они просто отплыли нелегально, как-то так. Куда? Хотел бы я знать. Я не думаю, что они предполагали вернуться. Как бы то ни было, я никогда не видел его снова.
— Не понимаю, как это связано со всем остальным, – сказал Гвилдфорд.
— Немного повремени! – сказал Рамер. – Связь здесь имеется, вернее, мы так считаем. Лучше дай Арунделю договорить.
— Ну, как только он отплыл... Как я говорил, мне тогда было девять лет, и я не слишком беспокоился о книгах, не говоря уж о языках, как и следовало ожидать – в таком-то возрасте. Разумеется, я умел читать, но читал редко... как только мой отец пропал, и мы думали, что это к добру, я стал заниматься языками, особенно их изобретением (как я думал). Потом я часто бродил по его кабинету, остававшемуся нетронутым на протяжении лет, таким же, каким он был во время его жизни.
Там я узнал множество отрывочных странных вещей, и натолкнулся на своего рода личный дневник или заметки, сделанные странными письменами. Не знаю, что произошло с ними, когда умерла моя мать. Среди сохранившихся у меня бумаг я нашел только один выцветший листок из этого дневника. Я хранил его в течение многих лет, часто пытался прочесть его и терпел неудачи; но не потерял его до сих пор. Мне было четырнадцать или пятнадцать лет, когда я, по каким-то причинам, увлекся Англо-Саксонским языком. Думаю, мне нравился его стиль. Мне были близки не столько записанные слова, сколько их аромат. Но впервые я познакомился с ним, пытаясь побольше выяснить про имена. Но прояснилось немногое.
"Éadwine" – друг удачи? "Ælfwine" – друг эльфов? В любом случае, это более или менее дословный их перевод. Хотя большинство из вас (за исключением несчастного Филлипа) знают, что эти двусоставные имена весьма условны, и на их буквальные значениях опираться нельзя.
— Но первоначально они должны были быть созданы значащими, – сказал Рамер. – Традиция сращивания, иногда случайным образом, любых двух корней из списка начальных и конечных, производящая имена вроде "Копейный Мир", "Мирный Волк" и тому подобные, несомненно, являются поздними изобретениями, своего рода засушенной словесной геральдикой. В любом случае, Ælfwine – одна из древних комбинаций. Она появляется за пределами Англии, так ведь?
— Да, – сказал Лаудэм. – Также, как и Éadwine. Но мне не казалось, что мое имя как-то связано с любым из многочисленных Эльфвине, упоминаемых в хрониках: ни, например, с Эльфвине, внуком Короля Альфреда, павшим в победном бою в 937 году; ни с Эльфвине, павшим в славной битве при Мэлдоне, ни со многими другими; ни даже с Эльфвине Итальянским, то есть Альбуйном, сыном Аудуйна, седым лангобардом шестого столетия.29
— Не забудь, что лангобарды связаны с легендой о Короле Скеве,30 – вставил Маркисон, начиная проявлять интерес.
— Я не забываю, – сказал Лаудэм. – Но я говорю о самом раннем моем исследовании, которое я проделал, будучи мальчишкой.
— Не забудь и о повторяющейся последовательности: Альбуйн, сын Аудуйна; Эльфвине, сын Эадвине; Алвин сын Эдвина, – сказал Рамер.31
— Вероятно, они были осознанно скопированы из известной повести о Розамунде,32 – отметил Филлип Фрэнкли. – Отец Лаудэма наверняка был знаком с этой историей. Ее вполне достаточно, чтобы найти объяснение именам "Алвин" и "Эльфвине", если вы имеете дело с семьей филологов, изучающих северные языки.
— Возможно, о Друг Лошадей из Македонии!33 – сказал Лаудэм. – Но имя Éarendel так не объяснить. Немногое можно узнать о нем из англо-саксонского языка, хотя там это имя вполне на своем месте. Некоторые предполагают, что на самом деле этим именем называли некую звезду: Орион или Ригель.34 Луч, сияние, свет утренней зари:35 таковы его истолкования.

Éalá Éarendel engla beorhtost
ofer middangeard monnum sended!

— произнес он нараспев. – «Славься, Эарендел, светлейший из ангелов, над срединной землей посланный к людям!» Когда я наткнулся на эту цитату в словаре, я ощутил необычную дрожь, как будто что-то во мне взволновалось, наполовину пробудившись ото сна. За этими словами было нечто очень далекое, чудесное и прекрасное, по крайней мере, насколько я смог уловить, находящееся далеко за пределами древней Англии.
Теперь, разумеется, мне известно больше. В этих словах говорится о Христе; хотя что именно автор имел в виду, не слишком ясно. Они достаточно хороши на своем месте. Но мне не кажется кощунством предположить, что их свойство странно волновать чувства происходит из какого-то более древнего периода истории.
— Почему же кощунством? – сказал Маркисон. – Даже если эти слова действительно имеют отношение ко Христу, они безусловно происходят от древних дохристианских слов, как и весь остальной язык.
— Это так, – сказал Лаудэм, – но Éarendel кажется мне особенным словом. Не англо-саксонским;37 вернее, не только англо-саксонским, но также принадлежащим гораздо более древнему языку.
Я считаю, это поразительный случай лингвистического совпадения, или лингвистической согласованности. Конечно, такие вещи действительно случаются. Я имею в виду, что в двух различных языках, совершенно несродственных, когда заимствования слов невозможны, вы можете наткнуться на слова, очень схожие по звучанию и значению. Обычно от них отмахиваются как от случайных; и я считаю некоторые из таких совпадений несущественными. Но мне кажется, что иногда они могут возникать в результате скрытого процесса сотворения символов, создающего одинаковые слова из различных корней. Особенно в тех случаях, когда результат прекрасен и поэтичен по значению, как в случае с Éarendel.
— Если я правильно тебя понял, – сказал Маркисон, – ты пытаешься сказать, что нашел слово Éarendel, или нечто похожее, в каком-то другом совершенно несродственном языке, и отмахиваешься от остальных форм этого имени, которые можно найти в более древних языках, родственных английскому. Хотя можно сказать, что одна из этих форм, Auriwandalo, действительно отмечена как лангобардское имя. Странно, что снова на ум приходят лангобарды.
— Странно, – сказал Лаудэм, – но не это сейчас меня интересует. Ибо я имел в виду вот что: я часто слышал слово éarendel, или, точнее, ëarendil, ë-a-r-e-n-d-i-l, в ином языке, где оно в действительности означает "Великий Мореход", или, буквально, Друг Моря; к тому же, думаю, оно как-то связано со звездами.
— Что это за язык? – спросил Маркисон, нахмурив брови. – Кажется, он не из тех, на которые я когда-либо натыкался. – (К тому времени он уже "натыкался" или "сталкивался" примерно с сотней языков).
— Нет, я не думаю, что тебе когда-либо приходилось встречаться с ним, – сказал Лаудэм. – Это неизвестный язык. Но лучше я попытаюсь объяснить.
С тех пор, как ушел в море мой отец, у меня появились странные переживания, и они продолжались в течение многих лет, постепенно проясняясь: это были, можно сказать, визиты лингвистических призраков. Да, именно так. Я не провидец. Разумеется, я вижу образные сны, как другие люди, но только такие, которые Рамер назвал бы несущественной чепухой, немногочисленные и скоротечные: имеется в виду, что если я вижу какие-то вещи, я не запоминаю их. Но с тех самых пор, как мне исполнилось десять лет, я слышал слова, даже иногда фразы, звучавшие в моих ушах; как во сне, так и наяву, в минуту рассеянности. Они приходили в мой разум, словно незваные гости, или я просыпался от того, что повторял эти слова. Иногда они казались совершенно самостоятельными, просто словами или именами. Иногда что-то представлялось, как говорила моя мать, "нарушающим мой сон":38 кажется, имена странным образом соединялись с вещами, увиденными наяву, соединялись неожиданно, под влиянием каких-то мимолетных душевных состояний или мгновенных просветов, и они уносили меня в некую совершенно особую область раздумий и воображения. Если помнишь, Рамер, так было той мартовской ночью у Камерного дома.*

* см. Ночь 63прим.пер.

Однажды, рассматривая картину, на которой был изображен высокий горный пик, возвышающийся над поросшим лесом плоскогорьем, я услышал свой собственный возглас: "Безжизненна Минул-Тарик, Опора Небес покинута!", и я знал, что это нечто страшное. Но самыми зловещими были слова о Орлах Повелителей Запада. Они бесконечно ужасают меня всякий раз, когда я вижу их. Я мог бы, мог бы... я чувствую, что мог бы поведать какую-то великую повесть о Нумэноре.
Но я поспешил. Прошло много времени, прежде чем я стал соединять обрывки в нечто цельное. На первый взгляд, эти "слова-призраки" по большей части так же случайны, как и слова, возникающие при поиске подходящего определения чему-либо в словарном запасе, и всегда были такими. Как я уже говорил, они начали появляться, когда мне было около десяти лет; и почти сразу же я стал их записывать. Конечно, сперва неуклюже. Даже взрослые, пытаясь записать простейшее незнакомое слово, как правило, допускают ошибки, если не имеют каких-либо знаний фонетики. Но тем не менее, я стал обладателем некоторого количества маленьких неопрятных тетрадок, обычных во времена моего детства. Само собой, их содержимое представляло собой беспорядочное нагромождение слов, потому что я занимался этим только от случая к случаю. Но впоследствии, когда я повзрослел и приобрел несколько большие лигвистические познания, я стал уделять серьезное внимание моим "призракам", и заметил, что они представляли собой нечто совершенно отличное от попыток придумать собственный язык ради развлечения.
Едва только я стал, так сказать, обращать на них пристальное внимание, "призраки" стали появляться чаще и проявляться отчетливей, и когда у меня появился обширный их список, я заметил, что слова не однотипны: по звуковому строю они отличаются друг от друга, они различны настолько же, насколько... ну, к примеру, насколько различны латинский язык и иврит. Извините, если это кажется трудным для понимания. Я не могу ничем помочь; и если все это даже сложнее, чем вы опасались, будет, наверное, лучше разобраться в этом от начала до конца.
Итак, сперва я обнаружил, что многие из этих слов происходят из англо-саксонского языка и родственных ему наречий. Оставшие слова я распределил по двум спискам, А и В, в зависимость от их звукового строя; те же странные слова, которые нельзя было с уверенностью определить в какой-то из списков, оказались в третьем черновом списке С. Но по-настоящему меня волновал язык из списка А; воистину он был мне близок. И он по-прежнему нравится мне больше всего.
— В таком случае ты, наверное, к сегодняшнему дню должен был почти закончить разработку этого языка, – сказал Стэйнер. – У тебя есть что-нибудь вроде "Грамматики и лексики лаудэмовского языка А", которую ты мог бы дать почитать? Я был бы не прочь взглянуть на нее, если она не написана в какой-нибудь отвратительной фонетической системе письма.
Лаудэм пристально посмотрел на него:
— Ты что, намеренно не желаешь ничего понимать? – казалось, что вспышка гнева неминуема, но Лаудэм сдержался. – Я мучался, пытаясь донести до тебя, что я не считаю эти языки "разработанными", во всяком случае, разработанными мною.
Сначала возьмем в качестве примера англо-саксонский язык. Это единственный известный язык, который проявляется таким образом, что само по себе странно. И этот язык проявлялся еще до того, как я приобрел знания о нем. Я понял, что это англо-саксонский язык, только после того, как стал его изучать по книгам, и тогда у меня появилось необычное ощущение: я понял, что уже знаю довольно много слов этого языка. Конечно, ведь в моей самой первой детской тетрадке было некоторое количество слов-призраков, которые отчеливо представляли собой неловкие попытки записать услышанные англо-саксонские слова современными буквами. Например, слова wook, woak, woof, означающие "изогнутый", несомненно, были первыми попытками записать англо-саксонское wōh.
С другой стороны, список слов А, язык которого нравится мне больше всего, самый короткий. Как я хотел бы добыть больше! Но это не зависит от меня, Стэйнер. Не является этот язык моим изобретением. Я придумал два или три языка, и они настолько детальны, насколько было возможно; но это совершенно другое дело. Но все-таки будет лучше пропустить подробности моего прошлого и перейти к вопросам настоящего.
Сейчас мне совершенно ясно, что языки А и В не связаны никак с теми языками, которые я когда-либо слышал или встречал в книгах, как обычно бывает. Не связаны никак. Поскольку в любом языке, таком, как А, состоящем примерно из двух дюжин звуков, можно выделить случайные совпадения с другими, совершенно неродственными языками, и исключить их, постольку не связаны никак. Также они никак не связаны и с моими изобретениями. Язык В совершенно не в моем стиле. Язык А соответствует моим вкусам (и, возможно, оказал на них свое влияние), но от меня он не зависит; я не могу его "разрабатывать", как ты выразился.
Любой, кто когда-либо проводил (или тратил) время, сочиняя языки, поймет меня. Остальные, возможно, не поймут. Но, создавая язык, вы свободны. Слишком свободны. Трудно подобрать значения под любой заданный набор звуков, и еще труднее подобрать набор звуков для любого заданного значения. Говоря "подобрать", я не имею в виду, что вы не можете произвольно, как пожелаете, устанавливать словоформы или значения. Скажем, вы хотите придумать слово для обозначения понятия "небо". Назовем его "джибберджаббер", или как-то еще, как придет в сознание, не обремененное чувством языка или мастерством языковеда. Но это будет изобретение шифра, а не создание языка. Совершенно другое дело, когда пытаешься найти взаимосвязь между звучанием и значением, удовлетворительную взаимосвязь, которая потом делается прочной. Когда вы просто создаете язык, удовлетворение или радость находятся в самом моменте изобретения; но поскольку вы – полновластный хозяин, то ваш каприз – это закон, и вы можете пожелать испытать это удовольствие с самого начала. Скорее всего, вы постоянно будете возиться с ними, переделывать, совершенствовать, метаться в зависимости от вашего настроения или изменения пристрастий.
Но с моими словами-призраками все совершенно иначе. Они приходят завершенными: звучание и смысл уже слиты воедино. Мне уже не нужно возиться с ними, как не нужно менять, например, звучание и смысл греческого слова πολις. Многие мои слова-призраки появлялись снова и снова, на протяжении ряда лет. Одни и те же, разве только я их записывал по-разному. Сами они всегда одни и те же. Они пребывают неизменными и не могут быть изменены мною. Другими словами, они производят впечатление реально существующих языков. Но языковые предпочтения у каждого свои, и, как я говорил, язык А нравится мне больше.
Каким-то образом и язык А, и язык В связаны с именем Nūmenor. За эти годы черновой список изрядно распух, и теперь я могу увидеть, что, вместе со всяким неидентифицируемым словесным мусором, он содержит большое число отголосков или поздних словоформ некоторого языка, происходящего от А и В. Нумэнорские наречия очень древние и архаичные; они словно приходят из Древнего мира. Остальные слова как бы обветшавшие, изменившиеся, с легким оттенком печали и горечи, поселившейся на этих берегах изгнания. – Эти последние слова он произнес со странной интонацией, словно разговаривая с самим собой. Затем его голос умолк, и воцарилось молчание.
— По-моему, все это крайне трудно понять, или принять, – сказал Стэйнер. – Не мог бы ты выражаться несколько яснее, более доступно для нашего понимания, чем эта алгебра с буквами А и В?
Лаудэм снова воздел очи горе
— Мог бы, наверное, – сказал он. – Я не буду докучать вам этими поздними отголосками. Мне они почему-то кажутся интересными, и поучительными с формальной точки зрения: я начинаю понимать, что они меняются вместе со стареющим миром – таковы законы или принципы их изменений; но даже филологу это не слишком-то легко понять, разве только в бумажной записи, в виде длинных параллельных списков.
Но возьмем для начала название Nūmenōre или Nūmenor (встречаются обе формы). Они принадлежат языку А. Это название переводится как "Вестернесс", и составлено из корней nūme ("запад") и nōre ("народ" или "страна"). Но то же название на языке В звучит как Anadūnē, а народ именуется Adūnāim, от слова языка В adūn – "запад". Та жа самая земля имеет (или мне так кажется) и другое имя: Andōre на языке А и Yōzāyan39 на языке В; оба слова означают "Дарованная земля".
Здесь, кажется, взаимосвязи между двумя этими языками нет. Но имеются и некоторые слова, совпадающие или очень схожие меж собой. Слово, обозначающее "небо" или "небеса", в языке А звучит как menel, а в языке В – как minil; как я только что упоминал, форма этого слова появляется в Minul-Tārik ("Опора небес"). И, как мне представляется, существует некая связь между принадлежащим языку А словом Valar, которое, кажется, означает что-то вроде "Силы", можно даже сказать, "боги", и словами языка В – поставленным во множественном числе Avalōim и географическим названием Avallōni. Хотя это название дано на языке В, при всем при том, как это ни странно, оно связано с языком А; ну ладно, если вы хотите избавиться от условных обозначений, то можно называть язык А аваллонским, а В – адунаиком. Я так и делаю.
Кстати, имя Ëarendil относится к аваллонскому языку, и содержит корни ëare ("открытое море") и ndil ("любовь", "преданность"); это может выглядеть несколько странно, но множество аваллонских корней начинается со звуков nd, mb, ng и лишаются своих d, b, g, если не являются частью других слов. Соответсвующее имя на адунаике, предположительно означающее то же самое, звучит как Azrubēl. Точно так же значительное количество имен собственных, кажется, имеет двойную форму, почти как если бы один народ говорил на двух языках. Если это так, то я полагаю, что можно провести параллель между этой ситуацией и, скажем, обыкновением использовать китайский язык в Японии, или даже латинский – в Европе. Или вроде как человек может носить имя Годвин, или Феофил, или Амадей. Но даже при этом откуда-то в этой истории должны появиться два разных народа.
Ну ладно. Я надеюсь, вы не очень устали. Я могу привести вам длинные списки других слов. Слова, слова, по большей части просто слова. По большей части это существительные, наподобие Isil и Nīlū, что означает "Луна"; немногочисленные прилагательные, еще более малочисленные глаголы, и только случайные связные фразы. Я люблю эти языки, хотя они – всего лишь фрагменты какой-то забытой книги. Оба языка притягательны для меня, хотя аваллонский мне более по сердцу. Адунаик, с его, конечно, слабым семитским оттенком, как-то ближе связан с нашим миром. Но аваллонский прекрасен своими простотой и благозвучием. Он кажется мне величественнее, древнее, и, пожалуй, священным и сакральным. Обычно я называю его "эльфийской латынью". Что-то издалека несут в себе его отзвуки. Очень издалека. Я думаю, нечто совершенно Cредиземское, – он сделал паузу, словно прислушиваясь к чему-то. – Но я не могу объяснить, что имею под этим в виду", – закончил он.
Возникла краткая пауза, и затем заговорил Маркисон.
— Почему ты назвал этот язык эльфийской латынью?40 – спросил он. – Почему "эльфийской"?
— Я сам толком не знаю, – ответил Лаудэм. – Кажется, это английское слово – самое подходящее. Но, разумеется, понятию "эльф" я не придаю того приниженного оттенка смысла, который оно обрело по милости Шекспира. Оно означает нечто гораздо более могущественное и величественное. Я толком не знаю, что именно. В сущности, это один из тех вопросов, разрешить которые я хочу сильнее всего. С чем же связано слово ælf в моем имени на самом деле?
Вы помните, я сказал, что слова англо-саксонского языка обыкновенно появляются, будучи перемешанными с другими странными словами, словно будучи как-то по-особому взаимосвязанными между собой? Да, позднее я взялся за обычные учебники англо-саксонского языка; я приступил к его целенаправленному изучению незадолго до того, как мне исполнилось пятнадцать, и ситуация запуталась. До сих пор странно: хотя я обнаружил, что большинство этих слов уже ожидают меня в печатных справочниках и словарях, было кое-что – что по-прежнему приходило ко мне снова и снова – напрочь в этих справочниках и словарях отсутствующее. Например, Tíwas,41 предположительно синонимичен аваллонскому Valar; или Nówendaland,42 означающий Nūmenōre. И другие составные имена и названия, наподобие Fréafíras,43 Regeneard44 или Midswípen.45 Некоторые находились в довольно-таки устаревших формах: например, hebaensuil ("опора небес"), или frumaeldi; или даже в очень древних вроде Wihawinia.46
— Это ужасно, – вздохнул Фрэнкли. – Хотя я думаю, что мне следует выразить признательность хотя бы за то, что до сих пор не объявились ни Вальхалла, ни валькирии. Но лучше бы тебе, Арри, проявить осторожность! Мы-то все здесь друзья, и не выдадим твоих секретов. Но готовься столкнуться с серьезными проблемами, если твое тайное станет явным для твоих сварливых оппонентов-филологов. Конечно, если ты не согласен с их собственными теориями.47
— Не беспокойся, – сказал Лаудэм. – Я не собираюсь делать все это достоянием общественности. И во всяком случае, не столкнулся ни с чем, что было бы очень сомнительным. Как-никак, англо-саксонский язык довольно-таки близок к нам, и географически, и хронологически, и внимательно изучен: места для грубых ошибок там немного, даже в том, что касается произношения. То, что я слышу, более или менее соответствует тому, что я ожидал бы, опираясь на общепризнанную теорию. За исключением только одного момента: как же это медленно! В сравнении с нами, городскими любителями поболтать, фермеры и моряки прошлого прямо-таки изрекали, смаковали слова на своих наречиях: мясо, вино, мед. В особенности, когда произносили речи. Они создавали капли стихов, величественные и звучные: словно гром, донесенный до нас тихим ветерком; словно тяжелый шаг похоронной процессии, провожающей короля в последний путь. Поистине, мы не говорим, а бормочем. Но даже это теоретически не является новостью для филолога; хотя осознание, что, по сути, это до некоторой степени простая теория, вряд ли подготавливает вас к ее восприятию. И, разумеется, мои отголоски очень древнего языка Англии, или раннегерманского языка, могли бы весьма заинтересовать филологов – если бы они были способны поверить в их подлинность.
Здесь есть кое-что, что могло бы их заинтриговать. Это "кое-что" очень первобытно по своей форме, хотя я пользуюсь менее пугающей транскрипцией, нежели обычно. Но лучше взгляните сюда, – он извлек из своего кармана несколько клочков бумаги и пустил их по кругу.

Westra lage wegas rehtas, wraikwas nu isti

Эта фраза появились очень давно,48 задолго до того, как я сумел ее понять, и она неизменно повторялась в различных сочетаниях:

westra lage wegas rehtas, wraikwas nu isti.
westweg wæs rihtweg, wóh is núþa,

и так далее, и тому подобное, и в том же духе, в различных отрывках и отзвуках грез, то будучи подобны раннегерманскому языку, то староанглийскому.

A straight way lay westward, now it is bent –
Прямой путь ведет на запад, ныне он искривлен.

Кажется, в этой фразе – ключ к какой-то тайне, но найти для него замочную скважину я пока что не могу. Но, пока я рылся в "Ономастиконе",49 разглядывал список носивших имя Эльфвине, случилось так, что я обрел, то ли увидев, то ли услышав, самый обширный отрывок из всех, когда-либо приходивших ко мне таким образом. Да, я говорил, что я не провидец; но иногда англо-саксонский язык – исключение из правила. Я не вижу картин, но вижу образы: какие-то слова, и, особенно, обрывки стихотворных строк, кажется, появляются перед мысленным взором, вместе с услышанными звуками, как если бы когда-то, где-то я видел их записанными на бумаге и почти мог бы вспомнить, как выглядела страница. Если перевернуть листочки, которые я вам дал, то вы увидите текст этого отрывка. Он появился, когда мне было всего лишь шестнадцать лет, до того, как я прочитал какое-либо древнее стихотворение; но строчки привязались, и я записал их настолько точно, насколько смог. Сейчас меня, как филолога, интересуют древние словоформы, но сейчас я хотел бы сказать о том, как они появились, и как оказались в моей записной книжке, датированные 1 октября 1954 года. Был вечер, и дул ветер: я помню, как он завывал вокруг дома, и помню далекий шум моря.

Monath módaes lust mith meriflóda
forth ti foeran thaet ic feorr hionan
obaer gaarseggaes grimmae holmas
aelbuuina eard uut gisoecae.
Nis me ti hearpun hygi ni ti hringthegi
ni ti wíbae wyn ni ti weoruldi hyct
ni ymb oowict ellaes nebnae ymb ýtha giwalc.

Они прозвучали для меня так, словно бы мой отец говорил со мной из-за пределов серых морей пространства и времени:
Стремление духа в течениях моря
влечет меня в путь, чтоб искал я вдали
за скалами вод, величавых и древних,
Друзей эльфов остров за мира пределом.
Меня не утешат ни арфа, ни злато,
нет радости в женах, нет в мире надежды:
средь грохота волн одно лишь желанье

Теперь, конечно, я знаю, что эти слова очень схожи с некоторыми строфами из поэмы "Морестранник", как обычно называется это удивительное древнее произведение. Но они не совпадают полностью. В сохранившемся рукописном тексте присутствует фраза elþéodigra eard, "земля чужестранцев", не aelbuuina или ælfwina (как оно могло бы произноситься позднее), "земля друзей эльфов". Думаю, что мой текст старше и достовернее – во всяком случае, в моем тексте словоформы и произношение гораздо старше – но полагаю, что если я попробую опубликовать его в "серьезном журнале"50, то, как подсказывает Пип, столкнусь с проблемами.
До самого последнего времени не было так, чтобы я улавливал отзвуки каких-то строчек, которые совершенно не встречаются в сохранившихся фрагментах древнейших английских стихотворений.51

Þus cwæð Ælfwine Wídlást Éadwines sunu:
Fela bið on Westwegum werum uncúðra,
wundra and wihta, wlitescéne land,
eardgeard ælfa and ésa bliss.
Lýt ænig wát hwylc his langoð síe
þám þe eftsíðes eldo getwǽfeð.

Так рек Элфвине Странник, сын Эадвине:
«Многое есть на западе мира, неведомое людям; чудеса и удивительные существа, [земля, что восхитительна для взора], жилища эльфов и блаженство богов. Немногое ведомо человеку о том, чего страстно жаждет он, кому древние времена закрыли путь назад».
Я думаю, что мой отец странствовал до того, как Былое закрыло ему путь назад. Но что сказать о том, кому Эадвине был отцом?
Ладно, сегодня я высказал все, что мог высказать. Возможно, позже будет еще что-то. Я над этим работаю – настолько упорно, насколько мне позволяют время и служебные обязанности, и что-то может произойти. Разумеется, если что-то произойдет, я дам вам знать. Раз вы столько вытерпели сейчас, то я полагаю, что вы пожелаете узнать еще какие-то новости, если появится что-либо интересное. Если это порадует тебя, Филип, то я думаю, что мы рано или поздно отвлечемся от англо-саксонского языка.
— Если это порадует тебя, Арри, – сказал Фрэнкли, – то впервые за свою долгую жизнь в качестве проповедника ты заставил меня по-настоящему им заинтересоваться.
— О, господи! – сказал Лаудэм. – В таком случае должно произойти нечто очень странное! Господи, помилуй! Дайте мне выпить, и я спою, как сказал бы менестрель.

Наполни ля чаш де божественным эллем,
долгую повесть я фам поведаль!
Прежде, чем фипью, рьечь кончить я рад
тем, что франсьюзы направьятся в ад!
52*

Фрэнкли прервал песню. Со временем восстановилось некое подобие мира, пострадало только одно из кресел. Более этим вечером не произошло ничего, ни приличного, ни предосудительного.

*   Лаудэм пытается изобразить на английском языке стиль французского средневекового менестреля. В оригинале это выглядит как франкоподобный бред, а я перевел как смог. Наверное, с теми же проблемами столкнулся бы переводчик-англичанин, попытайся он перевести на английский русскоязычную имитацию кавказского акцента…– прим.пер.

ААЛ. МДР. ВТД. ДМ. РД. РС. ФФ. ДД. ДДР. НГ.  вверх

 

~

Ночь 67. 12 июня 1987 г., четверг.53

Мы собрались дома у Рамера, в Колледже Иисуса. Нас было восемь: Стэйнер и Кэмерон, а также все завсегдатаи, за исключением Лаудэма. Было жарко и душно, и мы сидели возле окна, посматривая на четырехугольный дворик, разговаривая о том, о сем, и прислушиваясь, ожидая шумного появления Лаудема; но прошел час, а о нем не было ни слуху, ни духу.
— Ты встречал Арри в последнее время? – сказал Фрэнкли, обращаясь к Джереми. – Мне не приходилось. Интересно, он вообще собирается быть сегодня?
— Сложно сказать, – произнес Джереми. – Мы с Рамером часто сталкивались с ним в первые несколько дней после нашей прошлой встречи, но в последнее время я с ним не виделся.
— Интересно, что с ним произошло? Говорят, на прошлой неделе он отменил свои лекции. Надеюсь, он не заболел.
— Не думаю, что вам стоит беспокоиться о вашем маленьком Друге Эльфов, – сказал Долбеар. – Думаю, он-то, с его здоровьем и телосложением, вполне способен остановить паровой каток, буде тот в него врежется. И не опасайтесь за его разум! У него что-то там поехало, но я думаю, это ему не повредит. В конце концов, что бы это ни было, вреда от этого будет меньше, чем от дальнейших попыток скрывать свои чувства. Но, честное слово, что все это значит, – ладно, я, почти как старина Эдвин Лаудэм, плаваю в море растерянности.*
— Скорее, тонешь, – отозвался Стэйнер. – Должен сказать, не к добру был этот натиск долго подавлявшихся лингвистических измышлений, и чем скорее он соорудит грамматику адунаика, тем лучше это будет для всех.
— Возможно, – сказал Рамер. – Однако он может соорудить многое и сверх того. Я хотел бы, чтобы он пришел!

*   В оригинале здесь игра слов: английские фразы "быть в растерянности" и "находиться в море" построены с употреблением омонимичного слова sea ("море") – прим.пер.

В это мгновение на лестнице внизу послышался громкий звук шагов, тяжелых и быстрых. В дверь постучали, и Лаудэм влетел в комнату.
— Я принес кое-что новое! – воскликнул он. – Большее, чем просто слова. Глаголы! Синтаксис, наконец-то! – он сел и вытер пот с лица.
— Глаголы, синтаксис! Ура! – насмешливо отозвался Фрэнкли. – Разве это может не повергнуть в трепет?
— Не пытайся даже начать перебранку, Любящий Лошадей и Дурные Затеи!*54 – сказал Лаудэм. – Это слишком рискованно. Слушайте!
В последнее время было очень душно, и часто случались грозы, и я не мог спать – это было что-то новое, но крайне для меня неприятное; у меня раскалывалась голова. Поэтому я смотался на несколько дней на западное побережье, в Пемброк. Но от Атлантического океана появились Орлы, и я сбежал. Когда я вернулся, я все еще не мог спать, а головная боль стала еще страшнее. И затем, прошлой ночью, я неожиданно провалился в темный глубокий сон, – и обрел это, – он помахал перед нами несколькими бумажными листками. – Я не приходил в себя где-то до двенадцати часов сегодняшнего утра, и моя голова звенела от слов. Они начали быстро пропадать, как только я проснулся; но я сразу же записал все то немногое, что смог.
С того времени я беспрерывно работал над этими записями, и я сделал шесть копий. Ибо я думаю, что вы найдете их достойными беглого взгляда; но вы, коллеги, вряд ли сумеете следить за моей мыслью, не имея ничего перед глазами. Держите!
Он пустил по кругу несколько бумажных листков. На них крупными жирными буквами, начертанными одной из лаудэмовских излюбленных ручек с широким пером, были выписаны странные слова. Под большей частью этих слов были подписи, сделанные красными чернилами.55

*   Опять игра слов: Лаудэм обыгрывает имя Фрэнкли – Филлип (Любящий Лошадей – греч., Lover of Horses), и слово "Horseplay" (Дурные Затеи). – прим.пер.

I

(A) O sauron túle nukumna lantaner turkildi nuhuinenn
  И ? пришел униженный   пали ? под тенью

(A) tar-kalion ohtakáre valannar ... númeheruvi arda
  ? войну сделал на Силы   Лорды-Запада Землю

(A) sakkante lenéme ilúvatáren ... ëari ullier
  разделили с позволения ?   моря должны течь

(A) ikilyanna ... númenóre ataltane sakkante sakkante
  в пропасть   Нумэнор пал    

* * *

(B) Kadō zigūrun zabathān unnakkha ... ēruhīnim dubdam ugru-dalad
  И так ? униженный он-пришел   ? пали ?тень-под

(B) ... ar-pharazōnun azaggara avalōiyadda ... bārim an-adūn
    ? шел войной против Сил   Лорды Запада

(B) yurahtam dāira sāibēth-ma ēruvō ... azrīya du-phursā
  раскололи Землю позволения -с ?-от   моря с-тем-чтоб-хлынуть

(B) akhāsada ... anadūnē zīrān hikallaba ... bawība dulgī
  в бездну   Нумэнор возлюбленная она-пала   ветры черные

(B) ... balīk hazad an-nimruzīr azūlada ... bawība dulgī
    корабли семь ? (чьи?) на восток      

II

(B) Agannālō burōda nēnud ... zāira nēnud ... adūn
  Смерти-тень тяжелая на-нас   стремление на-нас   западная

(B) izindi batān tāidō ayadda: īdō kātha batīna lōkhī
  прямая дорога некогда шла теперь все дороги искривлены

(A) Vahaiya sín Andóre batina batina batina
  очень далеко ныне Земля-Дар      

(B) Ēphalak īdōn Yōzāyan batina batina batina
  очень далеко ныне Земля-Дар      

(B) Ēphal ēphalak īdōn hi-Akallabēth batina batina
  Далеко очень далеко ныне Она-та-что-пала    

(A) Haiya vahaiya sin atalante batina batina
  Далеко очень далеко ныне Падшая56    

 

— Здесь два языка, – сказал Лаудэм, – аваллонский и адунаик: я обозначил их как А и В. Разумеется, я записал их в моей собственной орфографии. Аваллонский имеет простую звуковую структуру, и для моего слуха звучит подобно колоколу, но мне казалось, я, записывая эти слова, чувствовал, что в действительности эти слова должны выглядеть на бумаге совсем не так. Прежде я не испытывал подобных ощущений, но этим утром мне мельком привиделась иная письменность, хотя я не могу ясно восстановить ее в своем разуме. Полагаю, и адунаик использует сходную систему письма.
«Наверное, это отрывки из какой-то книги», – сказал я себе. И затем неожиданно вспомнил странные буквы в рукописи, принадлежавшей перу моего отца. Но это может подождать. Я захватил с собой тот листок.
Разумеется, это только отрывочные фразы, и никоим образом не все, что я слышал; но это все, что я сумел осознать и записать. Текст I написан на двух языках, хотя варианты и не идентичны, а версия В несколько длиннее, всего лишь потому, что ее я смог запомнить чуть лучше. Их содержание почти совпадает: потому что я слышал фразу в версии А, и незамедлительно после этого ту же самую фразу в версии В, произнесенную тем же голосом, как будто кто-то читал вслух старинную книгу и постепенно переводил ее содержание слушателям. Затем была долгая, темная пауза, или картина смятения и мрака, в которой за шумом ветра и волны затерялся отзвук слов.
А затем был как будто горестный плач или напев, из которого я записал все, что сейчас могу припомнить. Обратите внимание, что в конце текста порядок фраз изменяется. Я слышал два голоса, один пел на языка А, а второй – на языке В, и напев всегда заканчивался, как я изложил: А В В А. Последнее слово всегда было Atalante. Я не могу передать, насколько волновали душу и ужасали эти слова. Я до сих пор ощущаю в себе тяжесть величайшей потери, словно больше никогда не смогу быть по-настоящему счастливым на берегах этих земель.
Не думаю, что здесь есть какие-то новые слова. Имеется множество весьма интересных грамматических подробностей; но я не буду вам надоедать этими частностями, которые интересуют меня сами по себе, – и, кажется, они тоже затрагивают что-то в моей памяти, так что я сейчас знаю больше, чем действительно содержится в этих отрывках. Вы можете видеть большое количество вопросительных знаков под некоторыми словами, но я думаю, по контексту (и часто по написанию) видно, что эти слова являются именами или названиями.
Например, Tar-kalion: думаю, это имя короля, потому что я часто натыкался на префикс tar в именах великих, и ar в соответствующих именах на адунаике (в соответствии с методом, о котором я говорил), образованными от корня слова "король". С другой стороны, слова turkildi и ēruhīnim, хотя и явно синонимичны, имеют различные значения. Первое, как я думаю, означает "высокие люди", второе еще более поразительно, ибо оно, как представляется, образовано от имени Бога всемогущего с добавлением патронимического окончания: фактически, если я не ошибаюсь совершенно, "Дети Бога". Разумеется, помечать вопросительными знаками слова ēruvō и ilúvatáren мне не обязательно: не может быть никаких сомнений в том, что ēruvō – это священное имя Ēru с суффиксом, означающим "от", и в том, что ilúvatáren означает то же самое.
Вас может заинтересовать одна деталь, в контексте того, что мы говорили про лингвистические совпадения. Итак, мне кажется разумным предположить, что мы имеем дело с хроникой или легендой о гибели Атлантиды.
— Почему или? – сказал Джереми. – Я думаю, это может быть хроника и легенда. Ты, вообще говоря, никогда не пытался разрешить вопрос, предложенный мною на обсуждение, когда у нас была первая встреча в этом семестре. Если ты обратишься к прошлому, обнаружишь ли ты, где именно миф растворяется в истории или история – в мифе? Однажды кто-то, я забыл кто, сказал, что различие между историей и мифом за пределами Земли несущественно. Думаю, чем дальше в прошлое, тем сильнее размыто это различие и на Земле. Быть может, именно гибель Атлантиды и отделяла одно от другого?
— Возможно, будет гораздо лучше, если мы сможем обсудить твой вопрос после того, как доберемся до конца этого, – сказал Лаудэм. – Между тем, тот вопрос, который я собирался поднять, заслуживает не меньше внимания. Я говорил "Атлантида", так как Рамер рассказал нам, что он ассоциирует слово "Нумэнор" с этим греческим названием. Но посмотрите! отсюда мы узнаем, что Нумэнор был стерт с лица земли; и горестный плач в конце: далеко, очень далеко теперь Аталантэ. Явно Аталантэ – это другое имя для Нумэнора-Атлантиды. Но появившееся только после ее падения. Ибо аваллонское слово atalante образовано от общего корня talat ("опрокидываться", "соскользнуть"): в тексте I он появляется в виде экспрессивной глагольной формы ataltane ("разрушиться"), если быть точным. Atalante означает "Та, что пала". Значит, эти два названия приблизились друг к другу, приобрели очень похожую форму при совершенно не взаимосвязанных между собой корнях. По крайней мере, я полагаю, что эти корни не связанны между собой. Я имею в виду, что какая бы традиция ни лежала в основе платоновского "Тимея"57, использованное им имя "Атлантида", все-таки, должа означать старинное "дочь Атласа", то есть, "Калипсо". Тем не менее даже это связано с землей, на которой возвышалась гора, считавшаяся опорой небес. Минул-Тарик, Минул-Тарик! Очень интересно.
Он встал и потянулся. – По крайней мере, я надеюсь, что вы думаете так же! Но, господи, как же жарко и душно становится! Вечер совершенно не подходит для лекции! Но, в любом случае, я не могу больше ничего увидеть только в этих словах, и без новых слов. И мне нужны какие-нибудь образы.
Я хотел бы уметь немного видеть, так же как и слышать, как ты, Рамер. Или как Джерри. Он видел что-то странное мельком, когда мы работали вместе; но он не умеет слышать. Кажется, мои слова пробуждают его зрение, но все же не совсем отчетливо. Корабли с темными парусами. Башни на морских берегах. Битвы: сверкают мечи, но беззвучно. Огромный храм с куполом.58 Я хотел бы видеть так много. Но я сделал, что смог. Sauron. Zigūrun, Zigūr. Я не могу понять эти имена. Но, думаю, здесь ключ ко всему. Zigūr.

— Зигур! – странным голосом произнес Джереми.59 Мы обернулись к нему: он сидел с закрытыми глазами и выглядел очень бледным; капли пота выступили на его лице.
— Послушай, что происходит, Джерри? – воскликнул Фрэнкли. – Рамер, открой второе окно, впусти свежий воздух! Думаю, надвигается буря.
— Зигур! – снова воскликнул Джереми, напряженным и как бы далеким голосом. – Не так давно ты сам говорил о нем, проклиная его имя. Как ты мог позабыть о нем, Нимрузир [Nimruzīr]?60
— Я позабыл, – ответил Лаудэм. – Но теперь я начинаю вспоминать! – Он все еще стоял, сжав кулаки, нахмурив брови; его глаза блестели. Очень далеко, за темным окном сверкнула молния. Вдали на западе над крышами небо становилось мертвенно-черным. Оттуда послышался удаленный рокот грома.
Джереми застонал и запрокинул голову.
Фрэнкли и Рамер подошли к нему и встали рядом; но, казалось, он не замечал их.
— Возможно, это из-за грозы, – тихо сказал Фрэнкли. – Несколькими минутами ранее, кажется, он был в полном порядке; но теперь он выглядит просто жутко.
— Оставьте его в покое, – проворчал Долбеар.– Вы ему не поможете своей суетой.
— Может, ты хотел бы переночевать у меня? – сказал Рамер. – Или мне вызвать такси и отвезти тебя домой?
— Ты чувствуешь себя больным, старина? – спросил Фрэнкли.
— Да, – простонал Джереми, не двигаясь. – Смертельно больным. Но не тревожьте меня! Не трогайте меня! Bā kitabdahē!61 Присядьте. Вскоре я буду говорить.
Воцарилось молчание, показавшееся долгим и тяжелым. Было около десяти часов, и немногочисленные робкие звезды пронзили сумрак бледного летнего неба; но вдалеке со стороны запада медленно наползала темнота. Тень всемогуще распростерла над городом огромные крылья. Шторы колыхались, словно на ветру, а затем вдруг повисли неподвижно. И послышался глухой раскат грома, завершившийся ударом.
Посреди комнаты, выпрямившись, стоял Лаудэм, глядя в окно. Его глаза сверкали.
Narīka 'nBāru 'nAdūn yanākhim!62– неожиданно и громко воскликнул он, воздев руки. – Орлы Владык Запада приближаются!

Тогда, внезапно, заговорил Джереми.
— Теперь я вижу! – сказал он. – Я вижу все это. Вот, корабли подняли паруса. Да будут прокляты сии времена! Смотри же, горы извергают дым, и земля содрогается!
Он сделал паузу, и мы присели, взволнованные и подавленные, словно злой рок надвигался на нас. Голоса бури звучали все ближе. И Джереми начал снова.
— Да будут прокляты сии времена и советы Зигура, исполненные злобы! Король обратил свою мощь против Владык Запада. Корабли нумэнорцев подобны архипелагу из многих островов; мачты их будто стволы деревьев лесных; паруса их золотые и черные. Приходит ночь. Против Аваллони идут они с обнаженными мечами. Весь мир ожидает. Отчего Владыки Запада не посылают знамения?63
Ослепительно сверкнула молния, и оглушительно загрохотал гром.
— Смотри! Ныне с Запада приходит на нас черный гнев. Орлы Могуществ Запада восстали в ярости. Владыки воззвали к Эру, и судьба мира переменилась!64
— Разве ты не слышишь налетевший ветер и рокот моря? – произнес Лаудэм.
— Разве ты не видишь крылья Орлов, и их взор, подобный молнии, и их когти, подобные языкам пламени? – сказал Джереми. – Смотри же! Бездна разверзлась. Море наступает. Горы рушатся. Urīd yakalubim! – он неторопливо поднялся, и Лаудэм взял его за руку, и заслонил его собой, как бы намереваясь защитить его. Вместе они подошли к окну и стояли там, глядя в него и ведя меж собой беседу на неведомом наречии. И непреодолимо они напоминали мне двоих людей, стоящих на корабле. Но неожиданно они с криком отшатнулись и опустились на колени, прикрыв руками глаза.
— Погибла слава во глубинах вод, – произнес Джереми сквозь слезы.
— Орлы все еще преследуют нас, – сказал Лаудэм. – Ветер как смерть мира, и волны подобны горам. Мы уходим во тьму.65

Грохотал гром, и сверкали молнии, вспыхивая на севере, на юге и на западе. Комната Рамера озарилась резкой вспышкой света, и вновь погрузилась во тьму. Отключилось электричество. Издалека послышался шорох, словно от приближающегося могучего ветра.
— Свершилось. Свет угас! – сказал Джереми.
Словно водопад с неба, неожиданно хлынул стремительный дождь, и на буйных, неистовых крыльях на город обрушился ветер; его пронзительный свист перерос в оглушительную тишину. Почти рядом я услышал (или мне показалось, что я услышал): нечто огромное и массивное, как башня, тяжело обрушивается и гремит, превращаясь в руины. Перед тем, как мы сумели закрыть окна, приложив всю силу наших рук, и после этого захлопнуть ставни, шторы развевались по всей комнате, и пол был залит водой.
Среди всеобщего замешательства, пока Рамер пытался найти и зажечь свечу, Лаудэм обернулся к сжавшемуся Джереми, опиравшемуся на стену, и взял его руки в свои.
— Идем, Абразан [Abrazān]!66 – произнес он. – Дóлжно многое сделать. Увидим же наших людей, и проложим курс, пока еще не слишком поздно!
— Уже слишком поздно, Нимрузир, – сказал Джереми. – Валар нас ненавидят. Лишь тьма ожидает нас.
— Возможно, за ней все еще есть слабый свет. Идем же! – сказал Лаудэм, и он оторвал Джереми от стены, поставив его на ноги. В неверном свете свечи, которую Рамер держал в дрожащей руке, мы увидели, как он дотащил Джереми до двери, и вытолкнул его из комнаты. На лестнице послышались их спотыкающиеся шаги.
— Они утопятся! – воскликнул Фрэнкли, сделав несколько шагов, словно собираясь последовать за ними. – Что на них нашло?
— Страх перед Владыками Запада, – сказал Рамер, и его голос дрогнул. – Не к добру будет пойти за ними. Но я думаю, что в этой повести спаслись они из-под самого лезвия Рока. Дадим же им возможность спастись!

На этом встреча могла бы быть закончена, но, фактически, остальные не могли столкнуться лицом к лицу с ночью и не осмелились уйти.
Три часа сидели мы, съежившись, в тусклом свете свечей, пока вокруг бушевал самый могучий ураган на людской памяти: ужасный ураган двенадцатого июня 1987 года,67 который погубил больше людей, повалил больше деревьев и разрушил больше башен, мостов и других изделий рук людских, чем сотня лет плохой погоды.*

*   Эпицентр этого величайшего неистовства, кажется, находился в Атлантическом океане, но точное его направление и развитие было некоторой загадкой для метеорологов – насколько они смогли оценить, ураган пронесся как бы взрывными волнами, стремясь на восток и по пути медленно ослабевая. Н.Г.

Когда, наконец, в первые часы после полуночи ураган стих, и, в лохмотьях облаков, оставшихся после его дикого бегства, небо на востоке уже снова светлело, друзья распрощались и расползлись, усталые и дрожащие, пробираться по затопленным улицам и узнавать, стоят ли все еще их дома и колледжи. Кэмерон ничего не сказал. Боюсь, он не нашел этот вечер забавным.
Я уходил последним. Стоя в дверях, я заметил, как Рамер подобрал густо исписанный листок бумаги. Он положил его в выдвижной ящик.68
— Спокойной ночи – или с добрым утром! – сказал я. – В любом случае, мы должны быть благодарны, что нас не ударило молнией, или что колледж не рухнул на нас.
— Безусловно, должны! – сказал Рамер. – Странно.
— Что странно? – спросил я.
— Ник, у меня странное чувство, или подозрение, что мы, все вместе, помогли чему-то пробудиться. Если это не история, то, в любом случае, это очень яркий мир воображения и памяти. Джереми сказал бы: «Возможно, и то, и другое». Я удивлюсь, если мы не окажемся в других, и худших, опасностях.
— Я не понимаю тебя, – сказал я. – Но в любом случае, я полагаю, ты имеешь в виду, что интересуешься, должны ли они продолжать? Разве нам не следует их остановить?
— Остановить Лаудэма и Джереми? – сказал Рамер. – Это уже не в наших силах.

МДР. РД. ФФ. РС. ДМ. НГ. Позже добавлено: ААЛ. ВТД.  вверх